The original forum

Уважаемый заказчик, простите, пожалуйста, рейтинг я не вытянула, боюсь, он тут даже до PG не дотягивает.  И за все ускользнувшие от моего взгляда опечатки тоже простите.

Шансы

— Мистер Атворт, к вам пришли. — Сьюзан, как всегда, когда никого больше в приёмной не было, дважды стукнула костяшками по двери и, не дожидаясь ответа, заглянула кабинет. — По поводу Ричи Стоуна.
Ну наконец-то. Я отодвинул стопку отчётов и откинулся в кресле назад, надеясь размять затекшую спину. А я уже почти потерял всякую надежду дозваться до его родителей. Честно говоря, я уже начинал подозревать, что Ричи просто не передаёт им моих сообщений, — учитывая всё, что с ним творилось в последнее время, меня бы это совсем не удивило. Другие учителя между собой склонялись к мысли, что родителям мальчишки просто плевать, но я так не думал. Если уж Стоуны нашли средства, чтобы отправить его учиться в Сент-Бернадетт, им явно не безразлично образование сына. А сейчас оно было под угрозой — по крайней мере, если речь шла о его образовании в Сент-Бернадетт.
Я открыл ящик стола и вытащил оттуда пухлую папку. Перед встречей с родителями полагалось ещё раз просмотреть личное дело ученика, но в данном случае в этом не было необходимости. Личное дело Ричи Стоуна я знал почти наизусть. В последний триместр я перечитывал его часто, и каждый раз чувствовал, как внутри поднимаются разочарование и досада.
Сент-Бернадетт, с самого своего основания в конце девятнадцатого века, задумывалась как школа для детей из «хороших семей», и попасть сюда было не так-то просто. Со временем, конечно, деньги стали играть всё большую роль по сравнению с происхождением, но Стоуны не могли похвастаться ни тем, ни другим. Да, они жили не бедно и наверняка были хорошими людьми, но для того, чтобы устроить ребёнка в  Сент-Бернадетт, этого было недостаточно. Если верить личному делу Ричи, его отец был плотником-краснодеревщиком, мать работала в магазине готового платья. Отнюдь не та категория людей, к отпрыскам которой привыкли в стенах Сент-Бернадетт. Полтора года назад Ричи взяли к нам только потому, что он вошёл в десятку лучших питчеров по итогам чемпионата штата, и закончил год почти круглым отличником. Наши «Сен-Бернары» уже несколько сезонов не радовали болельщиков своими результатами, и когда Стоуны подали заявление с просьбой принять Ричи к нам в школу, директор Босуэлл не смог устоять перед искушением. Но все, включая Стоунов, понимали, что будущее мальчика в школе напрямую зависит от того, сумеет ли он оправдать возложенные на него надежды, — и первые полтора года он очень неплохо с этим справлялся. В прошлом году с его помощью «Сен-Бернары» впервые за последние пять лет добрались до четвертьфинала, и всё говорило за то, что в этом сезоне наши ребята вполне смогут побиться за чемпионат. Но несколько месяцев назад что-то вдруг разладилось. Не в команде — в Ричи. Сперва он начал прогуливать уроки, потом — тренировки. Он перестал выполнять задания и его академическая успеваемость (которая и с самого начала года не блистала, но на это закрывали глаза до тех пор, пока он успешно выступал на поле) стремительно покатилась вниз. На замечания учителей он огрызался, хамил тренеру, а со школьным психологом, к которому я его отправил, попросту отказался говорить. Линда потом рассказывала, что он просто просидел весь положенный час, молча уставившись в одну точку, а когда время вышло, встал и также молча вышел за дверь. Я пытался разговаривать с ним сам, но в ответ на все вопросы он просто угрюмо молчал, и я видел, что что бы я ему ни говорил — он попросту меня не слушает.
Потом начались драки. Ричи вскидывался по каждому поводу, а иногда и вовсе без повода, несколько раз, когда он приходил в школу, его дыхание пахло алкоголем, а кто-то из ребят поговаривал, что пару раз его видели в Кенсингтоне, поблизости от квартала, где обычно ошиваются дилеры. Месяц назад тренер Гиббс на неделю отстранил его от тренировок за то, что в ответ на какую-то невинную шутку Ричи запустил мячом в Тони Андерсона, попал ему в плечо, и из-за ушиба Тони не смог выйти на поле в следующих двух матчах. Мне стоило огромного труда уговорить Андерсонов, чтобы они не требовали немедленного исключения Ричи из школы, но и без того было ясно, что, если так продлиться и дальше, Ричи в Сент-Бернадетт не задержится. А если его выгонят теперь, за три месяца до окончания учебного года... на будущем мальчишки можно смело ставить крест. Три месяца в муниципальной школе, где никому до него не будет никакого дела, — и всякие пути к чему-то большему в этой жизни окажутся ему отрезаны. Эта мысль выводила меня из себя. Ричи был талантливым парнем, я это видел. Если бы что-то непонятное не стряслось с ним в этом году, его, вполне возможно, ждала бы спортивная стипендия в Пенсильванском университете и любая самая великолепная карьера, о какой он мог бы только мечтать. Досадно было видеть, как это блестящее будущее с каждым днём уплывает от него всё дальше.
Разумеется, как только я заметил, что с Ричи происходит что-то не то, я попытался поговорить с его родителями. Увы, оказалось, что сделать это не так-то просто. На записки, которые я передавал с Ричи, они не откликались, и мне не разу не удалось застать их дома по телефону. Я был готов съездить к ним домой сам, но когда предложил это директору Босуэллу, тот неожиданно отказался. «Не забывайте, что у нас не один ученик, Атворт, — ответил он мне. — Если Стоуны не ценят данного им шанса, мы не обязаны за ними бегать». Это было незадолго до истории с Андерсоном, и после неё я попытался снова, но на этот раз директор попросту запретил мне самому отправляться к Стоунам. Весь месяц я продолжал звонить и слать записки — по-прежнему безрезультатно. И вот теперь, когда я уже почти отчаялся до них добраться... неужели, мне наконец-то это удалось?
Я подтянул к себе папку и поднялся из-за стола.
— Иду. Они в классе Хью? — Сьюзан кивнула. — Кто с ним пришёл? Мать или отец?
— Дядя. — Сьюзан заглянула в свой блокнот. — Джесси Клеменс. Наверное, брат матери... Джек, с тобой всё в порядке?
Я мимоходом подумал, что, наверное, вся кровь отлила у меня от лица — раз уж Сьюзан вдруг обратилась ко мне по имени, чего она никогда не делала в стенах школы, даже если мы были одни. Если так, я бы не удивился: от неожиданности я едва не упал обратно в своё кресло. Джесси?.. Не может такого быть. Просто совпадение. Хотя я ведь помнил, что мать Ричи зовут Мэган... Мэгги? Да нет. Совпадение. Самое обычное совпадение. Я улыбнулся Сьюзан, беря себя в руки.
— Да, всё нормально. Кажется, я просто забыл пообедать.
Она улыбнулась в ответ.
— Горишь на работе? Нехорошо. Хочешь, я закажу тебе ланч?
— Не надо. Сейчас побеседую с этим Клеменсом и схожу куда-нибудь. Надо проветриться, не сидеть же всё время в четырёх стенах.
— И то верно. Уже весна на дворе.
С этими словами она вернулась за свой стол в приёмной, а я подхватил папку и отправился на встречу с дядей Ричи Стоуна.

Кабинет Хью Говарда находился в другом крыле здания, и пока я шёл пустыми гулкими  коридорам школы, я сумел убедить себя, что названное Сьюзан имя действительно было не более чем совпадением. Разумеется, оно не могло иметь отношения к тому мальчишке, которого я знал двадцать лет назад. Того Джесси, которого знал я, скорее всего, сейчас даже нет в живых. Тот Джесси был слишком отчаянным, слишком бесстрашным, слишком безрассудным, чтобы дожить до тридцати пяти. Мы ведь были с ним ровесниками... Это не он. Конечно же, это не он. Это просто не может быть он.
«Конечно же, это не он», — последний раз повторил я мысленно, когда остановился перед дверью в кабинет Хью, и взялся за ручку. Сквозь матовое стекло в верхней половине двери я видел два силуэта около первой парты перед учительским столом. В одном из силуэтов я по всклокоченным волосам без труда узнал Ричи. Второй казался на голову ниже ростом, и от сердца у меня окончательно отлегло. Джесси был высоким — вытянулся в то лето, и временами это делало его мучительно неловким, как будто он никак не мог привыкнуть к своему новому телу. Локти и колени напоминали о своём существовании в самые неподходящие моменты, и из-за этого он всё время ходил в синяках, а находиться с ним рядом становилось опасно — чуть ли ни любой неосторожный жест грозил обернуться болезненным тычком в рёбра, спину или бок. Этот парень никак не мог быть тем самым Джесси.
Я толкнул дверь, и Ричи обернулся на звук. Его дядя, втолковывавший ему что-то в полголоса, присев на край стола, оборвал себя на полуслове, быстро поднялся на ноги и шагнул ко мне, протягивая руку. А я застыл на пороге, как громом поражённый, и только чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, словно мне снова пятнадцать.
Потому что Джесси... это оказался тот самый Джесси. Джесси Клеменс. Джесси из Байвотер-Крик. Тот Джесси. Мой Джесси.
— Привет, Джесс, — выдавил я и изумился сверх всякой меры, когда услышал собственный ровный голос. — Давно же мы не виделись.
Его глаза округлились.
— Джек? Джек Атворт?
Я усмехнулся:
— Он самый, — и пожал протянутую руку. Потрясённый вид Джесси почему-то меня успокаивал. — Так значит Мэган Стоун — это малютка Мэгги? Надо же, а я и не знал.
Он кивнул всё с тем же ошарашенным видом и вдруг улыбнулся широкой мальчишеской улыбкой и хлопнул меня по плечу.
— Так значит, заместитель директора, да? Неслабо.
Я усмехнулся снова.
— Спасибо. — Краем глаза я поймал изумлённый взгляд, которым взирал на нас Ричи, и только тут до меня дошло, что я по-прежнему сжимаю ладонь Джесси, а он сжимает мою. Поэтому я тоже хлопнул Джесси по плечу и выпустил его руку, делая шаг в сторону, к Ричи. — Оказывается, мы с твоей мамой и дядей были когда-то знакомы, — объяснил я ему, всё ещё не переставая удивляться, что мой голос звучит так спокойно. — Правда, это было давно. Мы тогда были младше, чем ты сейчас.
— Нам было пятнадцать, — справа от меня заметил Джесси, и мне стоило огромного труда не обернуться к нему и не посмотреть ему в лицо, чтобы понять, с каким чувством он произнёс эти слова. — А Мэг четырнадцать.
Ричи недоверчиво посмотрел на него, потом на меня, презрительно фыркнул и отвернулся. Я подумал, что с его точки зрения мы, наверное, ведём себя как полные придурки, и эта мысль почему-то меня насмешила, но я подавил улыбку и взял себя в руки.
— Ладно, не хочешь слушать про нас, давай поговорим о тебе, — продолжая обращаться к Ричи, сказал я и пошёл к учительскому столу. Джесси тут же вернулся на своё прежнее место, присаживаясь на краешек парты и, чуть нахмурившись, приготовился слушать. Секунду подумав, я тоже присел на край стола напротив него и принялся озвучивать давно заготовленную речь.
Я говорил долго, а сам тем временем исподтишка разглядывал Джесси. Их с Мэгги отца, мистера Клеменса, я видел всего несколько раз, и с тех пор прошло уже почти двадцать лет, но я помнил, что он был красивым мужчиной и что Джесси уже тогда походил на него. С годами это сходство стало ещё сильнее. Тот же упрямый подбородок, те же пронзительно-яркие голубые глаза, те же тёмно-русые волосы, отливающие на солнце бронзой. Но Джесси был выше, тоньше; мистер Клеменс сейчас, наверное, едва доставал бы ему до плеча. Он всё ещё был похож на того мальчишку, которого я знал в Байвотер-Крик, но по краям рта теперь залегли жёсткие складки, в уголках глаз раскинулась сеточка морщин. Ладони были по-прежнему грубыми от мозолей — я почувствовал это, когда пожимал ему руку. И одет он был почти так же, как одевался тогда: джинсы, ковбойка на выпуск поверх футболки, кроссовки. Рядом с Ричи он выглядел не столько его дядей, сколько старшим братом. Невозможно было поверить, что ему уже тридцать пять. Невозможно поверить, что мне самому — столько же...
Когда я закончил говорить, Джесси только кивнул, хмуро посмотрел на племянника и пообещал, что со всем разберётся. Его тон с неожиданной и неприятной силой вдруг напомнил мне мистера Клеменса, но взгляд, который бросил на него Ричи, был встревоженным, а не испуганным, и я мысленно обругал на себя. Уж я-то хорошо знал, что сходство Джесси с отцом ограничивалось исключительно внешностью.
Я проводил их до дверей школы и вместе с ними вышел на крыльцо. Яркое весеннее солнце заливало вымощенный итальянской плиткой двор. Джесси сделал пару шагов вниз по ступенькам и остановился.
— Рич, иди к машине, — велел он. Ричи хотел было что-то возразить, но Джесси не позволил. — Иди, — твёрдо повторил он. — Я догоню.
Мальчишка возмущённо выдохнул, но подчинился. Джесси проводил его взглядом, пока он не скрылся за углом школы, и произнёс, не глядя на меня:
— Мэгги и Брайан разводятся.
Признаюсь, чего-то именно в этом роде я и ожидал.
— Мне очень жа... — начал было я, но он не дал мне договорить.
— Он её бил, — жёстко прервал он и, обернувшись, посмотрел на меня снизу вверх, щурясь сквозь падающую на глаза чёлку. Я потупился, а он тихо продолжил: — Я не знал, а она мне не говорила. Мне позвонила её соседка, когда они стали слишком шуметь. Чёрт...
— А Ричи?
Он покачал головой.
— Нет. Только если он пытался заступиться за Мэг. — Он невесело усмехнулся. — Как это называется у вас, специалистов? «Повторение дисфункциональной модели»?
— Живёшь с ними?
— Пока да. Не беспокойся, я присмотрю за Ричем. Он хороший парень, просто год у него выдался нелёгкий. Но он выправится, обещаю. Спасибо, что даёшь ему шанс. — Я только махнул рукой: да ну тебя, — и он улыбнулся. — Ну, а сам-то что?
— Ты же видел.
— А кроме?
Я пожал плечами.
— Я женат. Жену зовут Джессика. — Он странно глянул на меня, но промолчал. —У нас двое детей. Старшей, Эшли, двенадцать, а Джеку-младшему — шесть. Она врач-физиотерапевт, работает в детском центре.
— Круто, — подытожил Джесси. — Счастлив?
Этот вопрос застал меня врасплох. Очень походило на пропущенный в драке удар в солнечное сплетение.
— Как все, наверное, — не очень уверенно ответил я и поспешил сменить тему: — Где-то работаешь?
— В автомастерской. — Джесси бросил взгляд в ту сторону, куда ушёл Ричи, и вздохнул. — Ладно, я пойду. Рад был тебя увидеть. И спасибо за мелкого ещё раз.
— Не стоит, — автоматически откликнулся я. Он не подал мне руки на прощанье, просто кивнул, отвернулся и стал спускаться по ступенькам дальше, а я оставался. Я стоял на крыльце и смотрел в его удаляющуюся спину, а он уходил, и внезапно, повинуясь какому-то порыву, я окликнул его:
— Джесс!
Он остановился, обернулся ко мне, вопросительно поднимая брови, а я торопливо сбежал с крыльца, порылся в кармане и протянул ему свою карточку.
— Позвони мне, — сказал я, не давая себе времени подумать о том, что я делаю. — Там есть мой сотовый номер. Сходим куда-нибудь, выпьем, поболтаем... Столько лет не виделись, в конце концов.
Он посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на карточку у меня в руке, и мне показалось, что сейчас он развернётся и просто уйдёт, но, поколебавшись мгновение, он взял белый картонный прямоугольник, мельком скользнул по нему глазами и сунул в задний карман джинсов. Потом ещё раз кивнул на прощанье и быстро пошёл в сторону школьной стоянки.

*
Говоря по правде, я думал, он не позвонит. Я даже почти надеялся, что он не позвонит, потому что когда я вернулся к себе, снова оставшись один в умиротворённой тиши кабинета, меня вдруг охватила паника. Я представил себе эту встречу: наедине в полутьме бара, без предохранителя, которым служило нам присутствие Ричи. Что мы тогда скажем друг другу? Или, выражаясь точнее, что скажет Джесси мне? О чём спросит — и как я ему отвечу? Что сделаю я сам, заглянув в эти яркие голубые глаза после пятой или шестой рюмки виски, потому что посмотреть ему в глаза на трезвую голову мне не хватит духу? Внутренний голос пытался убеждать, что беспокоиться не о чем, что всё давно в прошлом, и если бы Джесси всё ещё хотел бы дать мне в морду за то лето, он сделал бы это сегодня, когда отправил Ричи к машине, а не стал бы откладывать до следующей встречи. Но я ему не верил, да и в любом случае, я не так боялся драки, как его вопросов: по крайней мере, про удар в челюсть я и сам знал, что его заслужил. А вот сказать что-нибудь в своё оправдание я бы не смог.
Но он позвонил, через неделю, когда я уже перестал ждать и вздрагивать, как школьница, от каждого звонка. Я понял, что это он, ещё раньше, чем снял трубку, хотя номер был незнакомый. Впрочем, его номер я ведь не узнавал.
— Ну что, не передумал насчёт встречи? — спросил он вместо приветствия. Я слышал по его голосу, что он улыбается.
И вопреки всем своим страхам, тревогам и опасениям, вопреки всему, что передумал за эту неделю, всему, в чём убеждал себя последние двадцать лет, я ответил:
— Да.
Сердце стучало гулко и сладко, как в пятнадцать.

... Солнце на безоблачном небе палит нещадно. Мало того, что здесь, на открытой, без намёка на тень, площадке, нестерпимо жарко, так ещё и белый строительный песок отражает его лучи и слепит глаза. Приходится щуриться, почти как Джесси, но тот щурится не от солнца. Слева на скуле наливается лиловым синяк, нижняя губа разбита, на руках ссадины. Именно поэтому он щурится с такой злостью — не приведи Господь, кто-нибудь из парней посмеет заикнуться о сочувствии, драки тогда не избежать, и исход её может оказаться фатальным. Но хуже всего не это — кое-кто уже перешёптывается о том, почему Питеру Клеменсу пришлось снова приняться за воспитание старшего сына. В маленьких городках вроде Байвотер-Крик сплетни расходятся быстро, как круги на воде от брошенного в заводь камня. Вслух, впрочем, никто об услышанном сказать не отважится  — одной сплетни мало, чтобы они в это поверили, да и связываться с Джесси никто не рискнёт. Пока не рискнёт.
Он стоит у края площадки, щурится молча и зло. Эта злость не предназначена никому конкретно, она для всего мира в целом, и всё равно от неё делается не по себе. Но когда он моргает и на мгновение она исчезает из взгляда, из-под неё проглядывает отчаяние, такое чёрное и глубокое, что перехватывает дыхание.
— Я вечером собираюсь на скалы, — почти безразлично сообщает он. —  Едешь со мной?
Взгляд сам собой срывается, цепляясь за компанию, сгрудившуюся у мотоциклов в десятке метров за его спиной, и почему-то приходит в голову, что против Джесси они, конечно, не пойдут. А вот какому-то залётному городскому накостылять вполне могут, и даже Джесси им в этом деле окажется не помеха. И всё равно ответ на заданный вопрос может быть только один. И лиловый синяк на скуле, и чёрное отчаяние во взгляде — оба делают любой другой ответ совершенно невозможным.
— Да. ...

Мы встретились у бара в Кенсингтоне, который назвал Джесси. Я не знал этого места, и это было хорошо — так выше шансы, что ни мои коллеги, ни знакомые моих родителей или моей жены его тоже не знают; впрочем, я затруднялся представить себе кого-нибудь из них выпивающим посредственный виски за стойкой в средней руки баре посреди Кенсингтона. Джесси, кажется, тоже не чувствовал себя тут слишком свободно, и именно это заставило меня задать первым свой вопрос:
— Ты вообще давно в городе-то?
Он пожал плечами и почему-то смущённо посмотрел на меня.
— Да несколько месяцев...
Из своих дальнейших расспросов я узнал, что сперва он приехал в Филадельфию просто навестить Мэгги, а потом вышло так, что задержался; что она вышла замуж в шестнадцать с небольшим и через полгода, в семнадцать, родила Ричи; что их отец, мистер Клеменс, умер вскоре после её отъезда — на его машине ни с того ни с сего отказали тормоза и он на всей скорости врезался в стену на дороге, ведущей на скалы; что Джесси уже тогда работал механиком в отцовской мастерской, но после его смерти продал и мастерскую, и дом и перебрался из Байвотер-Крик в ***. Нет, ни он, ни Мэгги так и не пошли в колледж — какое, им даже не удалось закончить старшую школу: Мэгги забеременела, а Джесси приходилось слишком много помогать отцу, чтобы оставалось время ещё и на учёбу. Да и денег не было. Именно поэтому так важно, чтобы Ричи добился успеха — «у парня светлая голова, он не должен прозябать всю жизнь, как мы с сестрёнкой». Да, в *** так и прожил все эти годы — а что, купил квартирку, нашёл работу... от добра добра не ищут, а в автомастерской миллионером не станешь, прохлаждаться некогда. Нет, не женился; на этих словах он потупился, и я поспешил спросить что-то ещё, только бы поскорее обогнуть скользкую тему. Я спрашивал обо всём: о памятных местах, об общих знакомых, о соседях, с трудом вспоминая имена, выспрашивал какие-то дурацкие мелкие подробности — только чтобы не останавливаться, не дать ему времени сказать, спросить... Мне казалось, что так страшно мне не было ещё никогда в жизни.

... Тёмное бутылочное стекло тускло блестит в лунном свете. Пить по третьей, наверное, не стоило, тем более на пустой желудок — нужно ещё как-то в город возвращаться, а дорога до скал и днём-то на трезвую голову такая, что в случае чего костей потом не соберёшь. Но иначе бы не хватило смелости. Уже проверено: слова весь день вертелись на языке, но в последний момент каждый раз застревали в горле. А спросить нужно, иначе рано или поздно невысказанный вопрос не просто встанет поперёк глотки, а задушит к чёрту.
— Правда или вызов?
— Правда.
— Слышал, что болтают в городе?
Джесси не поднимает взгляда от камней.
— Слышал, — мрачно отвечает он.
— И?
Теперь он вскидывает взгляд, щурится, как днём на площадке, — вот только в темноте невозможно разглядеть, осталась ли во взгляде по-прежнему дневная злость. Но вместо ответа на второй вопрос — да, это не по правилам было, чёрт — сплёвывает в сторону и со всего размаха запускает пустой бутылкой в сторону омута. Раздаётся негромкоё «плюх», и снова повисает тишина. Джесси тянется за сигаретами, даже вытряхивает одну на ладонь, но не закуривает, а откладывает пачку и сигарету в сторону.
— Правда или вызов?
Ну да. Теперь его очередь.
— Вызов.
— Боишься?
— Нет. — Предательски дрожит голос.
— Тогда прыгай. ...

В баре мы просидели недолго. Кажется, я был прав, и Джесси действительно было там неуютно. Он всё ёрзал и ёрзал на своём стуле, оглядываясь по сторонам исподлобья, как угрюмый подросток, а потом предложил прогуляться. Я хотел было сказать ему, что Кенсингтон не лучшее место для прогулок в это время суток — да и в любое другое, пожалуй, тоже, но тут в памяти всплыла вызывающе дерзкая ухмылка — «Эй, городской мальчик, ну что, струсил?» — и я смолчал. Мне вдруг и самому захотелось на воздух. В баре сделалось нестерпимо жарко.
Мы вышли на улицу и побрели в темноту. Теперь мы оба молчали. Я следовал за Джесси, который шёл на полшага впереди меня и не оглядывался; за несколько месяцев он, видно, успел неплохо освоиться — я, проживший в Филадельфии больше пятнадцати лет, скоро запутался в направлениях и улицах и совершенно не понял, как мы вдруг вышли к парку. Там было ещё темнее, но почему-то уютней, чем под уличными фонарями, и чувство направления неожиданно вернулось. Когда впереди матово заблестело чёрным и воздух запах сыростью, я уже знал, что мы выходим к ручью.

... На самом деле, первое, что чувствует тело, когда входит в воду,  — это не удар. Это холод. Чудовищный, обжигающий холод, от которого грудную клетку сжимает тисками. Рывок, снова рывок, вздох — вынырнуть, схватить раскрытым ртом воздух. Холод тянет за ноги и за руки, утаскивает под воду, туда, где глубже и теплее — там, у самого дна, из стенки берега бьёт тёплый родник. Непонятно, почему, несмотря на это, вода под скалами всё равно холодная — всегда, в любую погоду, в любое время года. Ребята в Байвотер-Крик рассказывают об этом страшные истории — обязательно приглушив голоса, делая многозначительные паузы, и выразительно вращая глазами. Историям, конечно, можно не верить, но заводь у скал в городке давно прозвали «заводью утопленников» и, уж наверное, неспроста. Неровные каменные стенки, твёрдое дно, непостоянный уровень воды, который  то поднимается, то опускается без каких-либо видимых причин, — обо всём этом настойчиво предупреждали старшие и строго-настрого запрещали даже соваться на заводь. И ещё коряги. Про коряги тоже часто говорили, но не взрослые, а мальчишки, чьим любимым способом пощекотать нервы было прыгать в омут со скал. Они-то превосходно знали, что именно эти гниющие стволы с разлапистыми ветвями таят в себе настоящую опасность. Зацепишься за такой — не выпутаешься, а если наткнёшься с размаху на ветку... «Зато сразу насмерть, — насмешливо растягивая слова, цедит Джесси, и смотрит нарочито жёстко. — Тонуть не придётся». Noblesse oblige — он лидер в этой компании, неизменный заводила и предводитель во всех хулиганских выходках, и ему, кажется, нравится дурная слава, которая идёт о нём по городку. А малышка Мэгги бесстыдно гордится старшим братом и смотрит на него с обожанием, увидеть которое в глазах женщины мужчина может только мечтать. Тому, кто хочет добиться расположения этой маленькой царицы шпаны, нельзя сдаваться под взглядом пронзительно-голубых глаз, потому что стоит отступить перед ним — и о Мэгги можно преспокойно забыть. Джесси не допустит, чтобы его сестра связалась с неудачником и трусом, да она и сама на него не взглянет. Поэтому нужно подойти к краю — не смотреть вниз, только не смотреть вниз, — поглубже вдохнуть, набирая в грудь побольше воздуха, и, сделав шаг, ощутить, как проваливаешься в пустоту. ...

Тропинка, по которой мы шли, заканчивалась на обрывом, но Джесси не остановился. Хватаясь за ветки и корни, он начал спускаться вниз, к воде. Я последовал за ним. Путь оказался нелёгким — я уже отвык от таких приключений. Где-то на полдороги я почувствовал, как что-то тянет меня назад, дёрнулся — за моей спиной раздался треск рвущийся ткани и я мысленно попрощался с рубашкой. Джесси даже не оглянулся, сосредоточенно продолжая пробираться ко дну оврага. Мне оставалась ещё примерно треть пути, когда он спрыгнул с последнего выступающего корня и легко приземлился на ноги. Потом отряхнул запачканные в земле джинсы и развернулся к стенке оврага — наверное, посмотреть, где я там ухитрился застрять.
Признаюсь честно, я залюбовался им в этот момент. В нём было что-то нереальное, потустороннее — в том, как мерцала белая футболка на фоне тёмной воды за его спиной, как лунный свет тускло отражался от гладко расчёсанных волос. Он походил на призрака самого себя, только моложе, беззаботней, невиннее... Он походил на себя такого, каким я помнил его по тому вечеру на скалах, — и в этот момент я потерял равновесие. В буквальном смысле: попытался сделать следующий шаг, но оступился, нога соскользнула по мокрой траве, и я почувствовал, что падаю, ломая под собой ветки. Я попытался ухватиться за что-нибудь, но руки находили только пустоту — и в ту секунду, когда я уже был готов испытать боль от удара и разбитых, а то и что похуже, коленей, меня подхватили чужие руки. Не знаю, как Джесси удалось устоять на ногах: падать мне было далеко, так что инерция должна была развиться хорошая, а весили мы примерно одинаково, — но он только пошатнулся, отступил на пару шагов, а в следующий миг мы уже стояли у самой кромки воды, я цеплялся за его плечи похолодевшими от мгновенного ужаса пальцами и чувствовал, как бешено колотится у меня в груди сердце. Потом я перевёл дух. Потом подумал, что теперь уже крепко стою на ногах и можно его отпустить — но не отпустил. Потом понял, что он тоже всё ещё держит меня; нет, не просто держит: прижимает к себе, как будто я до сих пор могу упасть, как только он разомкнёт руки. Что ж, может, он был и не так уж далёк от истины.
Я слышал, как бьётся у него сердце, притиснутое к моей груди, чувствовал тепло — нет, это было не тепло, это был настоящий жар, — идущий от его тела. Казалось, он одеревенел — такими напряжёнными были все его мышцы. Я безотчётно провёл ладонями по его рукам: вниз, от плеча к запястью, и обратно, и он вздрогнул. Я ощутил его дрожь всем телом, как свою собственную, и это стало последней каплей. Я оторвал одну тяжёлую, будто свинцом налитую, руку от его плеча, опустил ладонь ему на затылок и, не давая отстраниться или отвернуться, прижался ртом к его губам.

... По-настоящему страшно прыгать только в первый раз. Потом уже понятно, что это не так опасно, как все вокруг говорят, и остаётся только удовольствие. Задним числом становится ясно, что именно в этом и состоит «обряд посвящения»: в том, чтобы проверить, сумеет ли новичок преодолеть страх, который в нём так искусно подогревают,  — но злиться на ухмыляющихся мальчишек уже невозможно, они теперь все как братья, и без сомнения, каждый из них когда-то испытал то же самое. Это чувство тоже роднит и объединяет.
Но сейчас, говорят, заводь опять обмелела. На камнях видны следы засохших водорослей. Конечно, тут и теперь по-прежнему достаточно глубоко, чтобы прыгнуть — но стоит ли, когда в крови адреналин мешается с алкоголем? Впрочем, размышлениям уже не оставлено места. Сбросить кроссовки. Подойти к краю. Нагнуться вперёд, отводя назад руки и слегка сгибая колени. Выпрямить ноги резким, пружинящим движением, отталкиваясь от нагретых дневным солнцем камней, выбрасывая руки вперёд, почувствовать прикосновение рассекаемого воздуха к коже, беззвучно, почти без всплеска войти в воду и сразу же устремиться к поверхности.
Это в идеале, конечно. И не сказать, что идеал недостижим, — сколько раз уже достигал после того первого. Сейчас тоже почти получается, но рывок к поверхности неожиданно обрывается всего в нескольких дюймах. Что-то держит. Что-то цепляется за ногу и не выпускает. Пока ещё от этого не страшно — тренированные лёгкие без труда выдержат несколько лишних секунд. Даже пару десятков.
Вернуться в глубину. Вон она, коряга. Пропорола веткой штанину — хорошо не ногу, вот это был бы номер. Так-то дело за малым, нужно просто её отцепить, но пальцы скользят по гладкой коре, разорванные нитки обматываются вокруг сучков, а лёгкие уже начинает жечь без воздуха. Попытки вырваться становятся всё более отчаянными, но всё безуспешно — ни ткань, ни дерево не поддаются, а перед глазами уже пляшут чёрные точки и сознание вот-вот ускользнёт. Всплеск наверху доносится не звуком, а колебанием воды, и едва успевает пронестись полная облегчения мысль: «Джесси», — прежде чем глаза закрываются, а лёгкие наполняются водой.
Только из его собственного рассказа доведётся узнать, как Джесси, скинув кроссовки и зажав в зубах раскрытый перочинный нож, сиганул в омут едва не с разбега, как одним движением перерубил разорванную ткань и рассёк заодно кожу на ноге (тонкий белый шрам на голени можно разглядеть до сих пор), и как потом тащил безжизненное тело к поверхности и на противоположный скалам пологий берег. О том, с каким отчаянием он шептал: «Нет, нет, держись, дыши, не смей», — он, конечно, ничего не рассказывает, но этого и не нужно. Вытащив тело на берег, он, не раздумывая, начинает делать искусственное дыхание, хотя ему самому едва хватает воздуха — где уж там дышать за двоих.
Но у него получается. Сознание возвращается на берегу, в сопровождении саднящего кашля и льющейся изо рта воды, и незамедлительно фиксирует невероятное положение дел. Джесси лежит сверху и тяжело дышит, глаза у него чёрные почти целиком от расширившихся зрачков, а взгляд растерянный и шалый. Он пытается подняться, но рука подгибается, скользит по влажной траве, и он падает снова, тычась лицом в плечо. Корни и ветки впиваются в спину, мокрая одежда противно липнет к телу, но он такой горячий. Горячий и жёсткий — и только тут до сознания доходит собственная твёрдость там, глаза распахиваются, краска стыда заливает щёки, а руки пытаются спихнуть недавнего спасителя. Но Джесси тяжёлый, и положение у него более выгодное. Поэтому он просто снова приподнимается на руках, вглядываясь в лицо, чертыхнувшись, передвигает ногу (камень под коленкой), и другое твёрдое упирается в бедро. И даже в пятнадцать невозможно ошибиться с тем, что это значит, поэтому, когда он склоняется ниже, неловко целуя приоткрытые губы, остаётся только ответить ему и сдаться. ...

Теперь он целовался гораздо лучше. К концу лета, конечно, прогресс тоже уже был заметен, но сейчас, по-видимому, сказывался двадцатилетний опыт. От этой мысли у меня вырвался нервный смешок. Я отвернул голову, ткнулся лбом ему в шею. Его левая рука лежала у меня на спине, я чувствовал, как загрубевшая ладонь царапает мне кожу сквозь прореху в рубашке, и я уже не понимал, кто я и где я, пятнадцать мне или тридцать пять, в Филадельфии я или снова в Байвотер-Крик, а значит, нужно поторопиться, потому что после полуночи дядя Натан обходит дом, запирает двери и ставит окна на щеколды, и если я не успею вернуться до этого времени, мне придётся ночевать на улице, а утром объяснять, почему меня не было дома всю ночь...
  Звякнула пряжка ремня, и меня рывком вернуло в реальность. Я слышал его сбивчивое рваное дыхание у себя над ухом, чувствовал бешеное биение пульса, и как-то отстранённо понимал, что и со мной, наверное, сейчас творится то же. Чёрт, как же я отчаянно хотел этого, хотел его, прямо здесь, сейчас — забыть всё, выкинуть из головы прошлое, настоящее, будущее, снова вдохнуть его запах, почувствовать вкус, слышать, как он резко втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, чувствовать его вокруг, чувствовать его внутри, — и пусть весь свет хоть валится в тартарары!.. Беда была только в одном: мне уже давно было не пятнадцать.
Я оттолкнул его руку и отступил в сторону, пытаясь выровнять дыхание и хоть немного привести себя в чувство; кровь стучала у меня в ушах. Он, словно не понимая, шагнул за мной, и я вскинул ладонь предупреждающим жестом. Он замер, недоумевая.
— Джесс, погоди. — Господи, неужели это мой собственный голос звучит так хрипло? Я откашлялся, прочищая горло, мотнул головой, всё ещё безуспешно пытаясь стряхнуть наваждение. — Погоди. Джесс, я... Ты... Чёрт, мы... Джесс, дьявол, какого чёрта?!
Он стоял напротив и молча смотрел на меня, а я чувствовал, как меня захлёстывает злое, беспомощное отчаяние. Я сам не знал, о чём пытаюсь его спросить. Какого чёрта он позвонил? Какого чёрта он не сделал этого раньше? Какого чёрта он ни с того ни с сего ворвался обратно в мою жизнь и снова перевернул в ней всё с ног на голову? Но ведь это я сейчас его первым поцеловал. Сбоку от меня валялся поваленный ветром ствол дерева с обломанными ветками, и я обессилено опустился на него, обхватывая голову руками. Всё это было так дико, так неправильно, так бестолково. Джесси молчал. Я оторвал, наконец, руки от лица и поднял на него взгляд.
— Какого чёрта ты тогда не приехал? — тихо спросил я, и сам поразился тому отчаянию, которое прозвучало в моём голосе. — Я ведь тебя ждал...
Его взгляд мгновенно заледенел. Он резко нагнулся, поднял с земли камень, пару раз подбросил его на ладони. Потом размахнулся и зашвырнул камнем в ручей, но в ответ не раздалось плеска: в это месте ручей был слишком мелким. Может быть, там дальше русло и вовсе пересохло. Джесси снова развернулся ко мне, но я уже знал, что он спросит.
— А почему не приехал ты? — почти с вызовом бросил он, и я опустил глаза.
Вот. Вот оно. Тот самый вопрос, которого боялся с той минуты, как увидел его, сидящим на краю парты в кабинете Хью Говарда. Тот самый вопрос, который я сам задавал себе последние двадцать лет, и по-прежнему не знал на него ответа.
Да нет, вдруг сказал неожиданно спокойный внутренний голос. Ни о чём ты себя не спрашивал, и всё ты прекрасно знаешь. Ты струсил. Испугался. Ответить за свои слова оказалось сложнее, чем прыгнуть с утёса в грозящую смертью воду.

Автор
Мне очень понравилось. Красивый рассказ. И грустно от того, что люди не смогли преодолеть обстоятельства, испугавшись, задушили свои чувства.
Получила огромное удовольствие читая, спасибо.

Осилила)))
Нет, написано оч. хорошо, просто многабукаф))))  А вообще, понравилось. Красивая грустная история...

Спасибо. Очень неожиданно как-то получилось.. и очень хорошо.
Заказчик

Мне понравилось. Без дураков. Спасибо.

Мне понравился рассказ, такой выверенный, грамотный, хорошо написанный, а главное, персонажи выглядят очень живыми.

хороший рассказ. Немного растянутый, как тут говорили уже.
Жаль, что автор, кажется, намеренно старался быть чересчур выверенным и спокойным.
Чуть-чуть эмоций мне лично не хватило.
Качественный текст.

Больно так. Не знаю, мне и не затянуто, и эмоционально. И вообще очень-очень

Очень понравилось.

Смело могу сказать, что это лучший текст на фесте. Конечно, он нждается в небольшой правке. но это, на самом деле. такие мелочи, к тому же. легко решаемые.

В этом тексте очень плотная, хорошо ощутимая реальность. Там есть и лето, и озерная эта вода. Вот инетересно, я специально посмотрела, нигде в тексте не написано про вкус воды, но он - есть. Как это селано, я не знаю.

И очень хорошо, что современность (до поцелуя с Джесси) начисто лишена чувственного восприятия, в отличие как раз от сцены с поцелуем и от воспоминаний, где все пронизано ощущениями, запахами, светом. Как будто жизнь в Джеке включается толкьо в связи с Джесси.

Хорошо, что нет излишнего надрыва, нет трагедии. Нет даже. по большому счету, любви. Есть история о трусости. точнее говоря, о двух людях, каждый из которых поддался страху. Вопрос только в том, ко и чего боялся. За кого боялся.

И это история и хвостах. Вряд ли случай с Джесси - самое важное в жизни Джека, в конце концов, он дважды становился отцом, например. Но у каждого из нас есть что-то, что давно осталось в прошлом, что уже не поправить никакими силами, но это все равно не отпускает и иногда вспоминается, тревожит, болит. Кому расскажешь - посмеются, как это может быть важно? Но это важно. И, может быть, это именно то, что определяет всю нашу дальнейшую жизни. И автору чртовски точно удалось это передать. За что и огромное спасибо.

Хельга Винтер, получилось, ага. так что это как раз Вам спасибо. И, надеюсь, это не последний Ваш оридж, пусть даже и не на ориджинал-кинке.

Потрясающий рассказ, живой, волнующий. Не люблю с грустным финалом, но читаю. В конце слезу пустила (жуть).
В процессе чтения понимала, что у них нет будущего, вообще никакого. Джек обзавелся здоровенными гирями, от которых нельзя избавиться: жена с детьми. Работа дела, все это пустое, судя по рассказу. Но дети…
Самое интересное как хорошо переданы чувства. Лично меня очень трогает. Это как раз любовь и большая, и, как мне кажется, самое сильное переживание Джека за всю жизнь. В пятнадцать лет развести столь бурную деятельность, пытаясь помочь любимому человеку. Серьезные решения, взвешенные, устроить побег. И очень обидно, что им по пятнадцать, и то, что по отдельности они охвачены страхами. Вместе же они сила, и как мне кажется, оставаясь вместе, они бы смогли довести до конца свою задумку.
В конце меня поразили слова Джесса, про то, что ему тоже страшно. Он рано повзрослел, на нем ответственность за сестру, и казалось, что он нерушим как скала.
Джесс меня вообще восхищает, он простой небогатый рабочий, правильный какой-то, и как мне кажется, он не прогибается под этот мир. А еще создается впечатление, что он пронес свое чувство к Джеку через всю жизнь, оно запрятано далеко, но оно существует. В то время как Джек его постарался изгнать из себя. И еще, когда у людей все хорошо они не реагируют Так на появление старой любви. У Джека все хорошо, но мне кажется, будь у него другая жена, дети, работа у него было бы абсолютно все так же как сейчас. А с Джессом он меняется, переступает через какие то барьеры, правила, законы, выходит за рамки короче.
Возможно, я в чем-то не права. Просто ощущение любви и счастья когда эти двое рядом безумно понравилось. К этому чувству (любовь) отношусь с трепетностью, и очень жаль, когда видеть, как люди не удержали его.